December 14th, 2009

Мне бы имя твое шептать, но под ребрами боль шипит. Как-то некогда больше спать, если некуда дольше

Мне бы имя твое шептать, но под ребрами боль шипит. Как-то некогда больше спать, если некуда дольше пить.

А у нас за окном всё снег, всё танцует, сбивает с ног. И не надо читать Сенек, чтоб представить тебя, сынок.

Мне подруги не верят: "как?", пишут "твой? быть не может, твой?". Он лежит у меня в руках, как чукотское божество.

Для больших и чужих - Артем. По-домашнему будет Тим. А по отчеству? Подрастем и решим. Пока не хотим.

Тень ресниц на его щеках. Он прижался к моей груди. Он лежит у меня в руках, через год он начнет ходить.

А по отчеству - чушь, не суть. Он успеет еще решить. Я сперва за него трясусь, а потом отпускаю жить.

Десять лет на чаше весов. Дождь струится по волосам. Мой сынок чересчур высок, и не может ударить сам.

Не стыдись того, что ревел, не ревет неживая тварь.А ударят тебя - не верь, невелик и беззуб январь.

И сначала он ходит в лес, а потом уезжает в Лос-, я вдыхаю: "Куда ты влез"? и звоню ему "удалось?"

И когда-то в пустой висок мне ударит ночной звонок. Мой сынок чересчур высок. И безвыходно одинок.

Видишь, Тим мой, какая темь, слышишь, Тим мой, часы спешат, Тим, когда убегает тень, я не знаю, чем утешать.

Слышишь, Тим, тишину терпя, выжигаю сердечный гной. Как же здорово, что тебя не случилось пока со мной.

Паутину плетет тоска, одиночеством бьет кровать. Видишь, я и себя пока не умею не убивать.

А потом паруса зимы превратятся в горы былья. На пшеничное слово "мы" я сменю неживое "я".

Но пока у меня январь, ветер ржавую рвет листву. Я прошу тебя, не бывай. Будь же счастлив - не существуй.