February 28th, 2010

У меня есть мама, две кошки, своя комната, и окно, что выходит во двор промокший и выплескивается в

У меня есть мама, две кошки, своя комната, и окно, что выходит во двор промокший и выплескивается в блокнот. Я учусь, of course, на бюджете, мне важнее phonetic smile, чем неглаженые манжеты и штанинная бахрома.

Я уже не малюю стрелки - экономлю минуты сна, дико хочется бить тарелки и орать, что кругом весна - но в агонии бьются лужи, превращаясь в сырую хлябь. Я кричала бы, но простужен голос мой и чертовски слаб.

Я кричала бы о насущном, что сигарою прожжено - как боюсь оказаться скучной, как не выгорит стать женой - бросит, бедный, на полдороге, сам запрыгнувший в руки приз, я - экранная недотрога, неудавшийся декабрист; посиди, дорогой, с ребенком, я бегу на квартирник в семь, а жена - под одну гребенку скромно выстрижена, как все. Ей выстирывать и готовить, и блюсти очевидный долг - я же, знаешь, совсем не то ведь, из меня не выходит толк.

Из меня не выходит даже, а выкрикивается навзрыд - вот бы замок с блестящей стражей, вроде был, да давно уж срыт.

Ни стабильности, ни покоя. Покоряю дождливый сквер, настроение никакое, разум прёт по ночной Москве. В поезд, в шапку-перчатки-куртку, в серединочку декабря, тамбур красить углём окурка - ощущая, что всё - не зря. И облизывать, как целуясь, фильтры импортных сигарет, зная: в окнах московских улиц - те, кто может тебя согреть.

Я кричала бы о постылом, об отсутствии перспектив.

Кто-то бросит: Чего застыла? Дай другим, наконец, пройти.

Меж проклятий и зуботычин, я останусь здесь до тех пор, пока Бог не поставит лично мне сработанный светофор.

Боже, Боже, молю, послушай, дай наводку, дай знак, дай шанс.

Лень ему вынимать наушник -

больно сладок осенний джаз.